Культурные заметки. Сайт для тех, кто любит искусство

Д Е Т С Т В О

Семья моя всегда была странной! Вернее сказать, что я вообще никогда не чувствовала своей семьи, как будто ее и не существовало вовсе! Отец орал на меня, злился, только что не лупил хворостиной. С детства я привыкла к выражению: “В семье не без урода!”. Урод, конечно, я! Мама тоже не любила меня так, как бы мне этого хотелось, не играла и не занималась со мной. Брат, когда я была поменьше, не обращал на меня никакого внимания, когда я подросла и стала развиваться, он просто возненавидел меня, я даже не знаю почему, видимо, все женское было ему заранее чуждо и ненавистно!
Родителей в детстве я почти не помню, так какие-то обрывки. Помню, мы ходили по субботам гулять с отцом, заходили на Тишинский рынок, папа покупал мне 200 гр. Кедровых орешков в магазине “Природа”, потом мы шли пешком до площади Маяковского. Он рассказывал о своей молодости, студенческих забавах, а я молча внимала ему. Чего еще можно было ожидать от ребенка пяти лет. Иногда орешков в магазине не было, тогда мы шли до Маяковки без орешков, а на Тишинский рынок заходили во второй раз на обратном пути, и отец покупал кусочек пчелиных сот, с которых капал мед. Мы несли их домой, там мне приходилось маяться в ожидании обеда, после которого я получала несчастный опилок любимого лакомства размером два на два сантиметра.

Отец часто был раздраженный, уставал на работе, наверное, а может быть уставал от жизни! Еще бы! Жили мы в двенадцатиметровой комнате вчетвером. Какая уж там жизнь! Мама страдала от высокого давления. Чаще всего после детского сада я видела ее, лежащей на диване и корчившейся от головных болей!
Брата я помню только сидящим за письменным столом и глядящим в учебники! Он всегда обожал учебники, книги по математике, физике. Теперь я понимаю, что он просто испытывал блаженство, разгадывая смысл очередного доказательства. Мы часто дрались с ним. Видимо, мне просто было скучно, а оторвать его от учебников иным способом, кроме как стукнуть по затылку, было невозможно!
Все мое детство окутано бабушкиной тенью. Бабка, мать моего отца, была довольно экзотическим персонажем. Она ненавидела всех! В сочетании с дедом, который тоже был изрядным “добряком”, они составляли парочку эдаких злодеев! Правда, дедуля был несколько добрее бабки. Он иногда давал мне рубль на мороженное, а когда мы ходили смотреть на демонстрацию седьмого ноября, он покупал мне брелочки для ключей, значки с изображением Ленина и обезьянку на резиночке, которая сразу же разваливалась, как только мы приходили домой! Бабка ругала его за эти бессмысленные траты, а он ругал моих родителей за то, что они мной не занимаются. Потом все начинали ругаться и ненавидеть друг друга.
А вот чего мне дед никогда не покупал в момент лицезрения демонстрации, так это петушков на палочке, которых обычно продавали цыганки. А петушки так и подмигивали мне, переливаясь зелеными и красными боками. Но дед говорил про цыганских петушков: “Неизвестно из чего они их делают! Может они варят их в тех же котлах, где моют ноги!” Только когда я пошла учиться в школу, я узнала об идентичных бедах моих товарищей. И отмазка была стандартная, с упоминанием мытья ног.

В детстве я ходила в детский сад, напротив моего дома! Это был образцовый детский сад (усиленного режима - шутка), но я его не любила, а все потому, что вставать приходилось рано, потом тащиться по улице, а потом придя в садик делать зарядку! Но даже делать зарядку было ничего, по сравнению с тем, что для ее деланья приходилось напяливать отвратительные черные сатиновые трусы-шаровары и майку, потом кривляться в холодном зале, потом снимать трусы и майку и переодеваться обратно! После зарядки мы завтракали.
В нашей детсадовской комнате жила канарейка. Когда на завтрак давали вареное яйцо, надо было поделиться с пернатым другом, что означало - половину съешь сам, половину отдай канарейке. По окончании утренней трапезы воспитательница обходила всех по очереди с блюдом, куда мы клали пожертвования для канарейки. В группе было малышей штук двадцать, некоторые так “любили” птичку, что отдавали ей яйцо целиком, поэтому я до сих пор удивляюсь, как она не умерла от обжорства!
После завтрака мы начинали заниматься! Занятия были разнообразными: от рисования кувшинов до сочинения рассказов про что-нибудь! Помню, как мне влетело за рассказ про любимую игрушку, вернее за нерассказ. На улице тогда шел проливной дождь, поэтому в комнате было тускло и противно. Воспитательница (имени которой я не помню, как впрочем и имен остальных моих “первых мучительниц”) развивала нашу речь. Мы должны были все по очереди выходить на середину и рассказывать минут по пять про любимую игрушку! Некоторые выходили и начинали плакать, некоторые рассказывали как ни в чем не бывало, некоторые пытались отмазаться от неприятного выступления, мямлив : “мы еще не придумали.” Первым отличился честный Саша Каплин. Он браво вышел на середину комнаты и сказал улыбаясь: “Моя любимая игрушка пистолет!”, после чего был немедленно изгнан из наших рядов в раздевалку, где и проплакал тихо в углу до обеда. Потом вызвали меня (хронологию я помню точно). Мне очень не хотелось ничего придумывать, а потом я стеснялась того, что все на меня смотрят, поэтому я попыталась отвертеться. “А у меня нет любимой игрушки, я люблю их все!” - сказала я. Воспитательница просто вскипела от негодования! “Любишь их все!” - заорала она- “Ну и убирайся домой любить их!” Не знаю наверняка, что было причиной этой вспышки гнева, хотя догадываюсь, расскажу об этом позже, а тогда она схватила меня за руку, выволокла в раздевалку и бросила в угол, где тихо скулил Саша Каплин. “Ты что теперь делать будешь?” - спросил он, растирая слезы по лицу. “Не знаю!” - ответила я, не теряя присутствия духа,- “Наверное, домой пойду!” Саша испугался моей храбрости, а я представила, как хорошо было дома по сравнению с этой казармой, и сразу же решила, что уйду из сада. Достала кофточку из шкафчика, напялила ее и стала переобувать ботинки! Однако идти домой под дождем было весьма проблематично, поэтому я решила переждать, когда он стихнет! Оскорбленные чувства во мне бурлили как горные реки! Я смотрела с отчаянием в окно на перекресток и думала о том, что никогда не переходила дорогу одна.

Однако уйти домой мне так и не довелось. Дождь, как по закону подлости, стих к обеду, когда в раздевалку и явилась наша наставница - избивательница младенцев! Увидев меня в ботинках, она что-то почувствовала внутри, наверное, что-то напоминающее приступ, потому что глаза у нее буквально вылезли из орбит то ли от удивления, то ли от возмущения. Она настолько преобразилась, что я, похолодев от ужаса, почувствовала приближающийся комок истерики. В следующую минуту она схватила меня за руку и издала яростный вопль: “Что это?”. И тут меня прорвало.
Жалобный плач Саши Каплина не валялся рядом с тем фонтаном, что вдруг хлынул у меня из глаз и носа. Но воспитательнице было этого мало и она поволокла меня как мешок, извергающий рыдания, в общую комнату , где царило гробовое молчание! (Я вот сейчас задумываюсь, профессию педагога выбирают по призванию или от того, что поступить в педагогическое училище или институт легче легкого? Во всяком случае, истинных педагогов на своем пути я не встречала. Хотя вру, встречала одну единственную женщину, но о ней в другой раз.)
Мучительница швырнула меня на стул, и тут , видимо, силы оставили ее. Потому что она более не сказала мне ни слова, а удалилась, стиснув зубы. Может быть, она пожалела меня, или разум все же возобладал над яростью. Не знаю.

В детстве моим гардеробом занималась мама, что , в принципе, не могло и быть иначе. Я не помню, откуда появилось тогда это бордовое платье из вельвета, потому как вообще ничего не помню до этого случая, (повторюсь, что это первые осознанные впечатления от жизни), но не понравилось оно мне с первого взгляда, вызвав буквально тошнотворную реакцию. Каково же было удивление , когда родители коварно напали на меня, резвящуюся нагишом на необъятных для меня в то время просторах дивана, и стали буквальным образом вколачивать в этот ужас. Я вертелась как могла, но сила была на их стороне, и мне пришлось сдаться. Я только тихо подвывала от отчаяния, а они, лучезарно улыбаясь своей победе, мяли меня в вельветовом мешке, безжалостно распределяя мои руки и ноги. “Вот и все!” - сказала мать. Вот и все. И вот я лежу в платье… бордовом… вельветом… и ненавижу все и вся. Лежу в изнеможении, прихожу в себя. Через некоторое время силы вернулись ко мне, и меня охватило чувство протеста. За что? Но пасаран!
Им не пришлось радоваться долго, мой режущий уши вопль огласил окрестности. Я очень четко помню эту картину: я, свернувшись клубком в углу дивана, нависшие надо мной родители и их тянущиеся ко мне руки, жаждущие вцепиться в меня и заткнуть рот кляпом. Отец схватил меня за плечи, поднял и стал трясти, от чего мои вопли превратились в настоящие трели, мать схватилась за сердце, прибежавшая бабушка схватилась за отца, в общем, все за что-то схватились. А я продолжала вопить, да так истошно, что пришел дед. Декабристы разбудили Герцена, а я разбудила спящего деда. “Брось, Игорь”, - сказал он отцу, - “Ну не хочет она в нем ходить.” “Бросить?!” - отец уже пребывал в безотчетной ярости, его очки сверкали, он пыхтел. Наступила пауза, немая сцена, во время которой все смотрели на отца и ждали приговора. И он бросил. Бросил меня в угол! “Ты будешь стоять в углу до вечера” - отпечатал он мне, -”Да…До вечера.” До какого вечера мне предстояло стоять не понятно, так как все и происходило вечером. После приговора сцена утихла, свет был погашен, и все отправились на кухню зачем-то - занавес! И я в углу.

Вообще-то, если подумать, то все мое детство целиком состоит из обид или мелких обидок. То ли голова моя так устроена, то ли мало было радостей в жизни, но, силясь припомнить что-то замечательное из тех времен, я вспоминаю только одно событие : когда мать сшила мне платье из фланели, синее с желтыми кошечками. Помню, придя в детский сад, я так им гордилась, просто сияла от радости, что я такая сегодня единственная красивая на свете.

Да, детский сад… Он присутствовал девять месяцев в году в моей жизни, а оставшиеся три месяца, выпадавшие, как можно догадаться, на летний период меня выгуливали на даче. Присмотр за дитем распределялся по следующей программе: июнь - бабушка, июль - мама, август - папа, иногда вариация в августе слегка менялась: к папе присовокуплялась бабушка, а в июне иногда кроме бабушки отдых был «украшен» присутствием дедули.

О дедуле надо поведать особо. Вы когда-нибудь встречали совершенно тупых людей, мнящих себя центром вселенной, «отцами русской демократии» и т.п.? О, если встречали, то вы поймете меня, потому что дедуля был ярким представителем данного вида. Еще у него была совершенно замечательная черта - он был глухой как пень. Говорить с ним было практически не возможно, потому что приходилось орать. Я никогда не могла подобрать нужную ноту для разговоров с дедом, кстати, разговоры , в основном, сводились к следующим вопросам: «Дед, пошли обедать» (прокричать истошно раза три, может быть, среагирует), «Дедушка, тебя зовет бабушка» (прокричать раза четыре, если, он стоит спиной и не реагирует, стукнуть по спине и прокричать пятый раз, если и так не среагирует, сказать бабушке, чтобы кричала сама), «Дедушка, пошли в лес за малиной» (можно не кричать ни разу, все равно, не пойдет). Мучения состояли в том, что, если я кричала просто, то дед не слышал и не реагировал, а, если я истошно вопила, то, он возмущался, что ты орешь, я все, мол, прекрасно слышу. Так я и мучалась всю жизнь, пока окончательно не забросила такое увлекательное занятие как разговоры с дедушкой.
На даче дед всегда был занят «работой». По его словам, он убирался, хотя, глядя со стороны, вся уборка сводилась к тому, что он собирал палки и листья по всему участку и потом жег их в ржавом корыте, а золу складывал в банки из-под селедки «Иваси» и ставил под крыльцо. Вы бы могли собирать целыми днями палки и листья на площади 600 квадратных метров в течение месяца и перерабатывать их в золу? А дедушка мог, и хотя бы этим он был замечателен.

Вечерами мы пили чай на террасе, чай из самовара. Самовар топил дедушка. Вот ведь парадокс, он мог топить его палочками, которые набрал днем, но не тут то было! Для растопки самовара у деда имелась старая соломенная штора, из которой он с упоением выдергивал тонкие ровные лучинки и закидывал их в пасть самовару. Иногда он велел нам с бабушкой ходить в лес за шишками, уверяя, что если топить самовар шишками, то чай будет особенный. И ребенку ясно, что это идиотизм, и что кипяток, как был кипятком, так и будет, но мы с бабулей, вооружившись корзинами, потакали дедушкиным прихотям, параллельно сбору шишек для самовара, мы искали грибы, хотя какие грибы могут быть в июне под Москвой, собирали землянику и дышали лесным особенно душистым и влажным воздухом. Дедушка по образованию был каким-то инженером по пожарной части и работал в Центре Международной Торговли начальником пожарной охраны, поэтому, видимо, его любимым занятием на даче было топить самовар и жечь костры из палок, может быть, в эти минуты он воображал себя бравым пожарником, выносящим из огня детей или ценнейшие старинные картины… Как знать.
После чая, когда я была уже постарше, мы втроем садились играть в домино. Выигрывала, в основном, я. Дед обожал делать рыбу, при чем все очки всегда писались ему. Однако, само зрелище было упоительно, когда дед, светясь от радости, издавал вопль: «Рыбааааа!», как-то загадочно улыбаясь широко открывал рот, издавая звуки, отдаленно напоминающие хохот, и при этом изо рта у него вываливалась вставная челюсть. Еще он любил после чая рассказывать мне о своем детстве, которое он провел в деревне, привирая по ходу дела, а иногда увлекаясь до того, что истории дедушкиного детства начинали более напоминать «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя. Начиналось повествование всегда с одного и того же: дед направлялся в ночное, потом шел рассказ про собаку Жучку и лошадей, потом повествование переносилось на берег пруда и появлялись новые персонажи - русалки и утопленницы, дальше деда несло. Утопленницы почему-то постоянно гонялись за несчастным дедом, норовя поцеловать его и утащить в свое болото. Дед улепетывал как мог. На помощь всегда приходила верная Жучка, вступавшая в кровавые битвы с русалками. Дальше дед, трясясь от возбуждения и клацая челюстью, рассказывал, как он убегал в лес, бросив коней, и бежал столько, на сколько хватало духу, и вот перед ним открывалась поляна, освещенная лунным светом, на которой ведьмы водили свои хороводы. При упоминании о ведьмах, дед входил в раж, открывал рот и тяжело дышал. На этом месте рассказ всегда обрывался. Оно было и к лучшему, потому что своими рассказами о нечистой силе он запугивал меня до того, что я не могла ночью спать: у меня начинались какие-то спазмы в животе от страха, постоянно мерещились шорохи и шаги, ночь проходила в мучениях. Бабушка тоже ненавидела дедовы рассказки. Во время того, как он красочно описывал прелести русалок, бабушка, откинувшись на стуле и сложив руки на животе, бурчала себе под нос: «Врун, все переврал, не было такого, по датам не сходится», но дед ничего не слышал отчасти из-за увлеченности рассказом, но, в основном, из-за своей глухости.

Так проходил первый месяц на даче. Да, забыла упомянуть, что по выходным приезжали родители, обычно в пятницу вечером или в субботу с утра. Уже часов с семи вечера в пятницу я начинала маяться ожиданиями: бегала вдоль забора или вовсе стояла на дороге возле калитки и ждала, когда они возникнут из-за поворота - мама с перекошенным от усталости лицом и папа, скрючившийся под тяжестью огромного рюкзака. При явлении родителей случались минуты бурных объятий, а потом начинался самый интересный и трепетный момент - извлечение содержимого из папиного рюкзака. Выяснив, что есть замечательного в рюкзаке и составив общую картину, интерес к родителям утрачивался, и я начинала опять заниматься своими делами.

Если дома у меня никогда не было своей комнаты или своего детского уголочка, то на даче он был. Это было старое огромное корыто, стоящее на боку. С одной стороны оно было зажато бочкой с цементом, а с другой стороны его подпирала куча песка. Забравшись внутрь корыта, можно было в полном одиночестве отдыхать и предаваться мыслям о бренности бытия. Одно было плохо, что уже через час после начала моего уединения, взрослые объявляли розыск. Они бегали по соседним участкам, выспрашивая не забрела ли я к кому в поисках развлечений. Приходилось вылезать, являть им себя, дабы не причинять никому лишних неудобств, а заодно получать взбучку за испачканную одежду.
Откровенно говоря, грязнуля я была отменная. Вся наша семья помнит один случай, произошедший на даче, хотя он скорее свидетельствует о моей непослушности, чем о неаккуратности. Дело было в выходные, когда вся семья наша была в сборе. Солнце клонилось к обеду, хотя какое солнце, была дождливая погода, слякоть и грязь, по-моему был уже август. Отец тогда приехал из Ленинска, где он «отдыхал» в командировке, с огромным ящиком, набитым персиками. Я до того времени никогда не ела персиков, поэтому они не вызвали у меня особого интереса по началу. В два часа дня меня покормили, нарядили в новые чистые голубые штаны с лямками и вручили мне персик, величиной с мою голову. Бабушка в это время сидела в грядках с клубникой и орудовала там совком и тяпкой. Все были чем-то заняты, было скучно. Я стояла на крыльце с персиком в руках и раздумывала, к кому бы из родственников мне докопаться от скуки. Выбор все же пал на бабушку. Я двинула свои стопы в грядки, параллельно утопив зубы в мякоти персика. Персик был хорош. Я уже приблизилась к началу грядок, когда за моей спиной возник отец и строго сказал: «Не ходи в грядки, упадешь и измажешься. Не ходи, я тебя накажу.» Послав его в душе подальше, я объявила, что не упаду, и вступила на первую дорожку между клубничными холмиками. В ту же минуту я потеряла равновесие и хлопнулась на клубничный куст, прямо в новых штанах, персик улетел в заоблачные дали. «Персик, где он?» - пронеслось у меня в голове. Но персик был уже в руках у отца, который начал выходить из себя, созерцая новый вариант моего туалета. Совок в бабушкиных руках застыл, наступила минута молчания, все смотрели на меня и ждали, что будет.

Первым делом, отец с размаху шлепнул меня, тут же раздался мой мощный рев. Дальше меня поволокли в дом, чтобы не привлекать внимания соседей, там мать устроила истерику по поводу новых штанов, меня раздели, насильно вымыли и уложили спать, хотя мне совершенно не хотелось. Вся эта процедура сопровождалась моими истерическими воплями и извиваниями в руках у родителей. Заснула я быстро от изнеможения. А проснувшись, вспомнила про персик. Чудесный, огромный, сочный персик. Он остался у отца. Я была в замешательстве. Когда родители обнаружили, что я уже покинула объятия морфея, им сразу же был выдвинут ультиматум - верните мой персик, иначе я не буду есть. Но в том то и состояло наказание, отец решил, что персиков я больше не увижу. Часов в восемь вечера все сели ужинать. Я демонстративно не ела. Бабушка разволновалась, что-что, а кушать ребенок должен. Родители собрались на совет, решали всей семьей, достойна ли я прощения за свое «ужасное» ослушание, и все же жалость к малышу взяла верх. Отец вынул из холодильника мой обгрызенный персик и вручил его с видом проигравшего - держи, мол.
До сегодняшнего дня он не может забыть тот случай, из чего я могу сделать только один вывод - отец не умеет проигрывать, а как задело его самолюбие то, что трехлетний ребенок взял над ним верх фактически путем провокации… Ну да ладно. Опять я начала о грустном…

В июле бабушку сменяла мама. У меня начинался период полной свободы. Матери было совершенно наплевать на меня, она занималась своими делами, а я весь день была предоставлена самой себе. Часами я торчала у соседей, или уходила в другой конец поселка с какими-нибудь детьми и играла там. Часто меня кормили обедом их родители, выспрашивали, где я живу, я отвечала не определенно, что там, ближе к лесу, они пожимали плечами, потом самые сердобольные вечером все же пытались при помощи моих указаний найти наш участок, а некоторые просто выгоняли меня за ворота, и я шаталась по улицам, пока не натыкалась на вспомнившую про меня мать или брата. Этот период в летнем отдыхе был самый невпечатлительный, потому что было можно все - ходить через дорогу (минское шоссе - скоростная четырехполосная магистраль), искать грибы в лесу (несколько раз там происходили изнасилования, а один раз убили женщину, подвергнув предварительно зверским истязаниям) и все прочие развлечения были доступны, и потому мало заманчивы. У меня были друзья, с ними то мы и проводили время. Иногда родители загоняли их обедать, или по каким-то еще неотложным делам уволакивали их домой, тогда я оставалась одна: сидела посреди улицы в песке и строила замки или пещеры. Темнело, я шла домой спать. Еще помню, что один раз мы ходили с матерью и братом собирать чернику, где меня жутко искусали комары, до такой степени, что мое тело превратилось в абсолютное месиво. Помню, как маму укусила оса. Укусила она ее в руку, после чего мать начала опухать, сначала отекла рука, потом плечо, потом у нее стало останавливаться сердце и к вечеру соседи отвезли маму в больницу в поселок. В больнице ее откачали, после чего врач сообщил, что укус осы и смерть теперь для матери одно и тоже, в следствие чего до сих пор у нас в доме ведется зверская борьба с осами. Еще помню, как к нам приезжала мамина тетка. Тетка была довольно простой дамой, так что в ее речи то и дело проскальзывали матерные словечки. Я всегда слушала ее как завороженная, открыв рот. Еще бы столько новых слов и впечатлений! Любимым занятием мамы и тетки было - сплетничать про мужиков и поливать грязью бабушку с дедушкой. Когда они замечали, что я слушаю их как зачарованная, они прогоняли меня, ну и я возвращалась к своим занятиям, описанным выше.

В августе свобода заканчивалась - на дачу пребывал отец. Начинался период супов-концентратов из пакета, рыбных консервов, яичницы и дождей. Отец почему-то был любителем резиновых сапог, благо погода в августе всегда способствовала его пристрастиям. С утра, накормив меня яичницей и облачив в резиновые сапоги, потом настоятельно запретив мне выходить за забор, отец начинал работы по благоустройству дачи: то он строил душ, то обивал стены дачного домика деревом, то «изобретал велосипед», короче занимался творчеством. В августе часто на дачу приезжал мой двоюродный брат Юрка. Когда я была совсем маленькой и говорила плохо, Юрка часто зажимал меня между коленками и пытал: «Оль, скажи «табуретка»!», «Тууууепка» - ворковала я, и брат заходился в радостном гоготе. «А теперь скажи «крапива»!», «тарапива». Он мог часами подвергать меня и себя подобным забавам, однако это было хоть какое-то развлечение. Ели мы в августе два раза в день: утром - завтракали и часов в восемь вечера - обедали. К обеду все становились злыми от голода, поэтому мне часто доставалось на орехи от отца и братьев. Братья просто фанатели на даче в августе друг от друга. После обеда они топили самовар вместе, иногда разрешали бросить мне щепку в трубу, но чаще не доверяли. Потом они пили чай и занимались друг другом, а я сидела рядом в молчаливом присутствии. Они играли в шахматы, читали вслух Григорьева, занимались прочей ерундой. Помню, один раз они устроили состязание, кто выпьет больше чая. Водрузив на стол пакеты с баранками и овсяным печеньем и вооружившись стаканами одинакового размера, они приступили. Юрка сломался на седьмом стакане, Серега выпил девять. Не помню, на что они спорили, но самое веселое началось позже. Спали братья на втором этаже, куда надо было забираться по неудобной лестнице. Дачный туалет же находился на улице. С детства в моем лексиконе утвердилось слово «сортир», папа так окрестил дачный домик для испражнений. Так вот, сортир находился на улице, шел проливной дождь, погода была мерзопакостная. Всю ночь в нашем домике грохотала лестница - братья сползали по очереди вниз, все измятые от сна, потом приплясывая, они направлялись на крыльцо, даже мысли о том, чтобы бежать под дождем до сортира ни у кого не возникало. Все это чертовски забавляло отца, который в это время мастерил что-то на террасе. Каждый очередной альпинистский спуск вызывал на его лице лучезарную улыбку, он радостно крякал и с восторгом начинал поучать подпрыгивающих от нетерпения братьев уму-разуму.

Отец обычно продолжал свою творческую работу до появления на небе довольно отчетливых очертаний млечного пути, потом он мылся холодной водой и ложился спать. С утра нас будил его вопль: «Внимание, контингент! Пааадъем, пааадъем!» Фразу эту он подцепил в каком-то фильме, и она ему очень нравилась, судя по тому с каким упоением он ее произносил. Потом отец включал радио на полную катушку и уходил делать зарядку и готовить завтрак! Еще по утрам он любил сделать «доброе» дело - распахнуть все шторы на окнах, так чтобы свет слепил глаза, и спать уже просто не представлялось возможным. В глаза бил яркий свет, орало радио и через каждые десять минут тебе напоминали твое название - «контингент».
В августе наступал грибной сезон. В поход по грибы мы обычно уходили с утра часов в семь. Папа набивал карманы баранками и конфетами, и мы отбывали. Юрка никогда не ходил с нами, он считал, что грибы собирать нельзя, потому что «это нарушает экологический баланс». Вернее, так он, быть может, и не считал, а просто не любил или ленился часами ползать под кустами с лукошком, но аргументировал свой отказ именно этой причиной. Ходили мы иногда по полдня, иногда дольше. Километрах в двух от нашего дачного поселка располагался рыбхоз, туда отец обычно и водил нас с братом. Вдоль берега совершенно чудесных озер росли маленькие низкие елочки, где изобиловали белые и подосиновики. Брат ползал в елочках, а мы с отцом сидели на берегу озера, ели баранки и молчали, околдованные чудесным видом. Пожалуй, из детских дачных впечатлений эти наиболее приятные. Синее небо с огромными облаками, синее озеро, зеркально отражающее бесконечное небо, и начинающая опадать листва. Наступала осень, и, сидя на берегу, мы все ощущали ее дыхание, осознавали, что лето кончилось, дача кончилась, а впереди будет снег и вьюга, учеба у брата, детский сад у меня и работа у отца. Тоска, сжимающая сердце, и великолепие природы, от которого захватывает дух. Много позже, когда я рассматривала репродукции картин Шишкина, я всегда вспоминала те походы в лес и все переживала заново. Мне никогда не хотелось вернуться обратно в детство, но, вспоминая то спокойствие и тишину, я почему-то грущу и в сердце сидит какая-то ноющая заноза.

Когда мне было лет пять, брат решил научить меня читать и писать. Обучение проходило следующим образом - Серега извлек из потайных закромов свои старые прописи и вручил их мне. В мои задачи входило копировать все буквы и предложения, он же проверял мои каракули и, если что-то было не так, объяснял как нужно делать правильно. Что ни говори, а объяснять брат умел, потому что не прошло и двух месяцев, как я уже писала прописью. Писать мне определенно нравилось. Дома у нас стояла детская парта, я быстро скумекала, что если не поднимать ее крышку, и писать на крышке мелом, то получается доска прямо как в школе. С тех пор родители не знали покоя, вытирая следы от мела, тянущиеся по всей квартире. Зато я воображала себя настоящей учительницей.
В детском саду нас тоже обучали грамоте. Как ни странно занимались с нами не воспитатели, а специальная училка, приходившая пару раз в неделю. С училкой этой и вышел у меня конфликт. Не нравилось ей, что пишу я прописью, а не печатными буквами. Она пыталась убедить меня, что делаю я все неправильно, что все прогрессивное человечество пишет только печатными буквами , а никак иначе, но тщетно. Я уперлась как осел и делала все по-своему. Однажды она не выдержала и вызвала в детский сад моих родителей. Мама явилась после работы уставшая и напуганная предстоящей беседой, ей и в голову не приходило по какому поводу ее обеспокоили. Учительница начала было издалека, но, видя, что мать не понимает сути происходящего, вдруг сорвалась и начала метать громы и молнии. Мама тоже завелась. Это был первый из немногих случаев в моей жизни, когда родители встали на мою защиту. Ругались они бурно и долго. Победителей не было, был только потерпевший, конечно же, я. Я писала про рассказ о любимой игрушке, это было одно из многочисленных последствий той беседы.
В тоже время я начала читать. Как ни примитивно это будет звучать, но первой моей книжкой был “Букварь”. Читать сказки мне было не интересно, поэтому я мусолила букварь. Хотя вру, была одна сказка, от которой у меня захватывало дух. Это был “Конек- Горбунок” Бажова. Частенько мне читал ее отец перед сном, читал с выражением на разные голоса. Других сказок он не признавал. Для меня было настоящим праздником, когда отец давал себя уговорить почитать сказку. Обычно это происходило, когда у меня начинали болеть ноги.

О… Это отдельная история. В детстве у меня часто болели колени, да так сильно, что слезы не заливали мое горе, можно было только скулить от боли. Помогали мне исключительно ванны с морской солью. Мне наливали ведро горячей воды, швыряли туда морскую соль, и я часами сидела в ванной, опустив ноги в ведро и в обнимку с букварем. Интересное занятие для маленького ребенка, не правда ли? Потом меня вынимали из ванной и несли в кровать, там мама растирала мне ноги какими-то согревающими мазями, закутывала каждую коленку в шарф, только так я могла спать, а отец в виде сочувствия читал мне Бажова, чтобы я заснула поскорее. Не так давно я взялась читать Гашека “Приключения бравого солдата Швейка”, там то я и вычитала про ревматизм, что, скорее всего, у меня и был, но врачи уверяли всех и вся, что у меня плоскостопие и от этого я страдаю такими сильными болями. Лекарство от плоскостопия было только одно - катать ногами круглую палку или мячик, чем я и занималась обычно во время просмотра очередной порции бесконечного телесериала “Спокойной ночи, малыши”. А ноги продолжали болеть, а я продолжала страдать. С возрастом (смешно , да) боли возобновлялись все реже и реже, выяснилось, что плоскостопия у меня нет и не было, и постепенно все как-то забылось, а вот сказка так и осталась в моей памяти.

Детство… Как давно ты было. Сейчас перечитав свои грустно-иронические мемуары, я задумалась. Мои родители часто спрашивают, почему я мало общаюсь с ними, почему редко звоню, пропадаю на месяцы, а то и годы… Не знаю, нет на то ответа. Есть только эмоции, а корни их лежат в детстве, в том самом детстве, что описано выше. Простите меня, родители, если я пишу жестоко, но я пишу то, что видела душой и глазами, а вы ведь никогда не пробовали посмотреть на мир глазами ребенка, вашей дочери. Мне всегда следовало быть взрослой, а теперь когда я стала взрослой, я жалею о том, что мне никогда не давали в детстве лишнего мандарина или конфеты, что игрушки дарили мне дяди и тети, а не папа с мамой, что никогда не слушали моих детских стихов, а только смеялись надо мной… Не вините меня , родители, поймите меня хотя бы сейчас. Я уже не прошу, я требую этого и только потому, что детство мое кончилось, и наступила занудливая взрослость… И в детство я не хочу возвращаться, в свое детство.